Terra Nova

Массне. Опера "Таис".
Трансляция Метрополитен-опера.
https://moscow.theatrehd.com/ru/films/thais

Для меня сложновато оказалось...

Одно из последних интервью с Галиной Вишневской.
https://zen.yandex.ru/media/lilit_magaz ... 318e63b52c
https://zen.yandex.ru/media/lilit_magaz ... 1288c78457
И еще одна беседа:
https://zen.yandex.ru/media/lilit_magaz ... 613c0476ca

Интересно.

Поискала в других источниках и не нашла

Однажды Галину Вишневскую и Мстислава Ростроповича пригласил на прием папа римский. Встреча была уже завершена, когда папа обратился к ним: «Теперь в вашей жизни будет лишь одна проблема». Мстислав Леопольдович с иронией попросил папу уточнить -- что имеется в виду? И папа уточнил: «Есть лестница между небом и землей, между Богом и человеком. Вы находитесь где-то на ее середине. Теперь прежде чем решиться на какой-то поступок, задумайтесь -- это будет шагом вверх или вниз по этой лестнице…» «Вот самая главная наука жизни, -- заключает Вишневская. -- Особенно когда вокруг много суеты, сразу приводит в чувство!»

Нашу встречу Вишневская назначила в центре оперного пения ее имени. Распахивается дверь. И я вижу Вишневскую. В здании центра у нее есть квартира на верхнем этаже. В одиннадцать утра она спускается в классы. Несколько часов репетиций -- и в пять вечера поднимается к себе. Ежедневный ритуал. Я застала ее в абсолютно штатной ситуации. Но выглядит она так, точно у нее назначена аудиенция у Папы… Царственная женщина.

У Плисецкой была фирменная диета, как она выражалась, «сидеть не жрамши»…

…Согласна. Это закон.

То есть у вас тот же рецепт?

А как иначе? Для женщины самое главное -- фигура. Я, например, не позволяла себе выйти на сцену Большого театра, если поправлялась хотя бы на два килограмма. Пока не сгоняла их, не успокаивалась. Да, голодала. Такое было уважение к сцене. А как же иначе! Я же пела Наташу Ростову, Татьяну Ларину. Ну как выйти толстой? Помню, пришло время, когда я решила больше не петь Наташу Ростову, ну сколько можно в сорок лет изображать пятнадцатилетнюю девочку? И хотела передать партию Маквале Касрашвили. Пришла к ней: «Будем готовить с тобой Наташу Ростову, но сначала сбрось десять килограммов». А она всегда была полненькая. Говорю: «Не похудеешь -- партию петь не будешь. И никто тебе не поможет -- ни министр, ни директор, ни дирижер. И сама буду ее петь, хотя и не хочу. Но тебя в таком виде, в каком ты сейчас есть, в моей любимой партии не выпущу. Перекрою дорогу. Поняла?» Маквала похудела. И была прелестной Наташей Ростовой.

Еще совсем недавно актрисы, чтобы не потерять ту самую форму, сознательно отказывались рожать детей. Мне рассказывали балетные артистки Большого, что в их цеху это был неписаный закон. А вы, имея статус примы Большого, родили двух замечательных дочерей. Правда, ваша младшая, Елена, далась вам непросто. Она сама в одном интервью рассказывала: «Когда мама забеременела мною, это стало для нее катастрофой!» Все-таки репертуар… Но потом подумали-подумали и решили: «Рожать! Не аборт же делать!»

Я вам вот что скажу. Мне кажется, женщина не может отдавать свою душу только детям, у каждой есть призвание, надо перестать бояться жизни и позволять себе сосредотачиваться и на любимом деле. Оно держит тебя на земле. И вместе с тем самое главное предназначение женщины -- и отсюда надо отталкиваться -- сначала дети, потом все остальное! Я была очень неспокойной матерью. Однажды, мы жили тогда на даче, ждали Елену, она должна была приехать на электричке из Москвы. Ждем, а ее все нет. Я испугалась! В конце концов я уже в истерике валялась, всякие картины у меня перед глазами были: и задушили ее, она в лесу лежит, и в канаве лежит, и глаза выколоты. Еще много чего... В таких случаях я Щелокову, тогдашнему министру внутренних дел, нашему другу, звонила. Вот и в тот раз: Ленка пропала! Он всю Москву поднял -- искать Лену. Наконец пришла. С ребятами гуляла по Москве. Я как схватила ножницы и косу под корень ей отрезала… Ой, жуткая история! Я ей иногда напоминаю, плачу. Как я могла тогда это сделать? Ой, боже мой! Но как мы тогда ее ждали!

Мстислав Леопольдович довольно жестко воспитывал девочек. Известная история -- когда вы привезли им из Вены джинсы, а он их сжег на веранде дачи. Не разрешал им краситься. Посадил вокруг дачи колючий боярышник, отваживая так ухажеров. Жутко ревновал?

Ревновал, конечно. Но я никогда не возражала, когда он дочерям делал замечания. Могла сказать ему все, когда дочери уходили, но при них -- никогда. Авторитет отца был в семье непререкаемым.

…Когда мы уехали из России, Ольге было 18, Лене -- 16. Выехали без единой копейки денег. Если бы друзья Славы не встретили нас на аэродроме, нечем было бы за такси заплатить. Надо было начинать с нуля, зарабатывать, вкалывать. А мне сорок семь лет, надо было еще сохранить форму и остаться на той высоте, к которой я привыкла. А я привыкла, что в Большом передо мной всегда расстилали красную дорожку. На Западе же подачек не делают. И больше года девчонки жили в Швейцарии в лозаннском пансионе «Сан Оливье» при католическом монастыре. Учились. Ныли, всякое было. Потом отправили их в Америку. Сняли им квартиру в Нью-Йорке. Я страшно нервничала. А что делать? Не таскать же с собой по гастролям? Но вот что значит воспитание. Однажды приехала к ним и спрашиваю: «Вы на 42-й улице были?» Там же театральный центр Нью-Йорка. Они: «А там что? Нет, не были». Я, может быть, сама-то, несмотря на требование -- сидеть дома! -- побежала посмотреть...

А чем дочери сейчас занимаются?

Елена вместе с мужем-итальянцем и четырьмя детьми живет в Париже, она руководит медицинским фондом Ростроповича и занимается нашим домашним архивом. А Ольга больше времени проводит не в Америке, где жила, а в России -- возглавляет музыкальный фонд Мстислава Леопольдовича, организует блестящие фестивали и вообще замечательно ведет дела фонда. Достойно продолжает дело отца. Внуки тоже учатся за границей. Они уже и по-русски говорят с сильным акцентом.

Вы дали дочерям музыкальное образование. Старшая -- виолончелистка, младшая -- пианистка. Они и с отцом выступали на лучших сценах мира. Но никто из внуков не продолжил династию. Не жалеете?

Нет, не жалею. У всех своя жизнь. А вообще скажу, что все великие музыканты -- скрипачи, пианисты, виолончелисты -- состоялись благодаря своим мамам, это им надо сделать большой поклон. Если бы не эти мамы! У них в одной руке полено, в другой валидол -- для себя. Всю свою жизнь нужно отдать ребенку. Причем это только еврейские мамы выдерживают, и японские еще... Какой ребенок в три года сможет сам себя заставить играть по 6--8 часов в день? Только с годами приходит увлеченность, настоящая вовлеченность в мир музыки. А вначале только мама это может пережить. Видимо, мои на это не решились…

Сейчас у вас с дочерями какие отношения?

Сейчас они -- мои подруги. Следят за моим здоровьем: это -- делай, то -- не делай... Я отбрыкиваюсь. Но и приятно.

Как вы думаете, какая все-таки роль вам удалась лучше -- жены, матери, дочери, примы Большого?..

Одно могу сказать: вся моя настоящая жизнь прошла в спектаклях. Все, что во мне есть, смело раскрывала лишь на сцене. А вот в жизни играла, кого-то из себя представляла... Всегда же была на виду. Бесконечно много глаз за мной все время наблюдало. Сплетни, молва. Начеку нужно было быть. Поэтому только на сцене жила по-настоящему.

Театр -- это был...

…как муж, любовник. Отдаешься ему целиком. И если он изменяет, воспринимаешь как предательство. А меня в театре предавали… На меня и Ростроповича написали донос, после чего мы вынуждены были уехать из России. Написали люди, которым я сделала много хорошего.

И ваша реакция?

Я вычеркнула этих людей из своей жизни. Бог им судья. И все. Жизнь сама все расставляет по своим местам, каждый получает по своим заслугам.

Вы верите, что жизнь справедлива, все получают по заслугам?

Верю в это абсолютно. Как и в то, что человеку все идет на пользу, его все закаляет. И меня именно эта жизнь сделала такой, какая я есть, и другой быть не хочу... Помню, как мы уезжали из страны. Это было мое решение. Но нельзя уже было все это переносить -- Ростроповичу нигде не давали играть. Все столичные оркестры были для него закрыты. Как было оставаться? И при этом меня спрашивают, была ли у меня ностальгия? Какая ностальгия? Я все это ненавидела! Во мне была такая ярость! Если бы у меня была атомная бомба, я бы ее кинула и сдохла бы сама со всеми вместе -- в таком я была состоянии. Как могло так случиться, что люди вынуждены были подхватить двоих детей, собаку, виолончель и остатки голоса -- и бежать из страны? Это чувство ушло в 92-м, когда прошел мой юбилейный вечер в Большом. Я снова вышла на ту сцену, где прошли мои лучшие годы, да вся жизнь моя там прошла. И с груди просто каменная плита сползла. Я физически почувствовала освобождение. Ярость ушла.

В Большом вам предлагали конъюнктурные роли?

Да. К счастью, у меня была такая возможность -- отказаться. Только одна партия -- пятно на моей карьере. Была такая опера -- «Октябрь» композитора Мурадели. С пошлой, бездарной музыкой. Там мне пришлось спеть медсестру какую-то. Это было ужасно. Но я вынуждена была это сделать. Потому что меня вызвала к себе министр культуры Фурцева и сказала: «Я прошу вас это сделать лично для меня». Спрашиваю: «А если откажусь?» -- «Значит, не поедете за границу».

Когда оказались за границей, вам приходилось много гастролировать. Но где-то было ощущение дома?

Во Франции. Париж стал моим первым домом по-настоящему. Несмотря на то, что у нас была хорошая квартира в Москве. Но что такое был советский кооператив! Это был дом Союза композиторов. Созывают собрание: «Галина Павловна, вот у вас такая большая квартира. Детям ее, по закону, передавать нельзя. Так подумайте, что будет после вас». Мне сорок лет, помирать не собираюсь, а они уже обсуждают, как после моей смерти детей в другие квартиры переселят. И в первый раз ощущение «это мое» появилось, когда купили квартиру в Париже. В 78-м. Ходила по дому с упоительным чувством: вот могу президента на порог не пустить! Частная собственность!

В свое время на даче вы приютили Солженицына с семьей…

Слава пригласил его пожить у нас. И он жил почти пять лет. Все дети его там родились.

Насколько я понимаю, в Америке вы мало общались.

За границей люди вообще не общаются так, как у нас. Он жил в Вермонте, мы -- везде. Последний раз мы виделись за год до его смерти. Он был уже после инсульта. Плохо себя чувствовал.

Но вы и здесь почти не общались. Не обидно?

А чего обижаться? Я не претендовала на дружбу с ним, совершенно. Он к тому же человек был занятой. С ним не будешь за столом чай пить. С нашей стороны это был нормальный человеческий поступок, никакое не геройство. Мы знали и очень уважали его как писателя. Все.

Друзей, тех, кто поддерживал -- таких людей было много в жизни?

Очень мало. Их всю жизнь было мало. Я придаю большое значение этому слову -- «друг». Мы жили в таких условиях, что довериться кому-то было сложно. Говоришь одно, думаешь другое… Боялись доносов, боялись, чтобы не дай бог не проговориться. Хотя, наверное, это был не страх, а осторожность. Я вот по телефону до сих пор не болтаю. Впечатление, что там кто-то подслушивает. Как раньше. И писем не пишу. Привычка не болтать лишнего осталась! Это Ростропович бросался всем на шею, целовал -- друг, привет! А потом у меня спрашивал: кто это? Но это все внешние отношения. На самом-то деле и он подпускал к себе не всех и далеко не сразу.

А любовь, по-вашему, это подарок, наказание?

Никогда не знала, что такое несчастная любовь. Любовь -- всегда радость. Не только между мужчиной и женщиной. Любовь к детям. Это сострадание...

Этот разговор состоялся в 2010 году.

Очень от многих слышала: «Только не жалейте меня!» Почему-то сострадание оценивается часто не как проявление любви -- скорее, как снисхождение…

Когда была ребенком, мне бабушка все говорила: «Сиротка моя!» Жалела. А меня это так возмущало! Все мое существо бунтовало против этого. Но есть и другая жалость. Как в деревнях говорят, имея в виду -- любит ли муж? Говорят так: жалеет ли тебя муж твой? Это значит, входит во все твои проблемы, заботы? Думает о тебе? Вот это уже милосердное понятие. Жа-ле-е-т. Совсем по-другому звучит, так же?

А вас жалели?

Меня понимали. И понимают.

Мне ваша дочь Ольга рассказала одну историю. Как Мстислав Леопольдович решил сделать вам сюрприз. Насколько я поняла, сюрпризы он эти делал вам постоянно. Купил квартиру, показал вам. А потом в течение года делал все возможное и невозможное, чтобы вас к ней не подпускать. Наконец снова привез вас в эту квартиру. Все вроде бы осталось, как прежде, а гостиная расширилась метров на тридцать. Оказывается, он купил две квартиры! Целый год, как Шерлок Холмс, скрывал от вас все подробности, чтобы потом развеселить. Мне кажется, нужно очень-очень любить женщину, чтобы постоянно поддерживать в себе этот порыв, это желание удивлять…

Что тут скажешь?.. Мне кажется, мы так долго были вместе, потому что сохранили первое восприятие друг друга. И оно осталось навсегда главным в наших отношениях: для меня он -- тот мужчина, женой которого я стала через четыре дня знакомства, а я для него -- женщина, перед которой он опустился на колени…

А когда ушел Мстислав Леопольдович...

Когда его не стало, я вдруг с особой ясностью поняла, что тоже могу уйти в любой момент. Почему нет? Это нормально. И надо устраивать свои дела, пока ты соображаешь, пока можешь это сделать. Остаются дети, наследство -- надо за это отвечать… Боюсь ли смерти? Нет, не боюсь. Уверяю вас, это не страшно. Я знаю, что душа бессмертна, а остальное все тлен. Лишь бы умереть без страданий, без боли. Тогда совсем будет блаженство.

Что вас сейчас радует больше всего?

Ученики. Когда вижу, как они развиваются. Это большое удовлетворение.

Сейчас у них есть все условия для старта. И все равно только единицы пробиваются. У вас карьера складывалась непросто. Но, может быть, это тоже важно, чтобы состояться? Нужно было "оставить мясо на заборе…"

Нужно было работать как лошадь. Изо дня в день. Я всегда знала: чтобы что-то получить, надо быть лучше всех. А что до условий… Помню, мне было девять лет, когда мама подарила мне патефон и пластинку с записью оперы «Евгений Онегин». Я сутками крутила ручку патефона. Патефон орал и я вместе с ним. Пела за Ленского, за Гремина -- за всех. А начала петь с трех лет. Даже раньше, чем говорить. Природная постановка голоса была. Это как дыхание. Мне это было просто предназначено.

Но знаю, что голос вам чуть не сломали….

Правда. Через три месяца занятий с одним педагогом у меня неожиданно пропали верхние ноты. Он просто не смог правильно объяснить мне задачи работы с диафрагмой. Но потом все восстановилось.

Вы верите в предначертанность судьбы?

Я на случай никогда не надеялась. Нет. И даже если несет мощным течением -- надо плыть самой. И не тонуть... Мне, когда поступила в оперетту, было семнадцать лет. Я проработала там четыре года. Разъездной маленький театр, по двадцать пять спектаклей в месяц, вплоть до туберкулеза, вот так я работала. А так, чтобы просто повезло?.. Пожалуй, лишь раз. Я гуляла по Невскому проспекту. И увидела афишу: Большой театр набирает молодых певцов в стажерскую группу. Представьте, я и слова такого тогда не знала -- стажер. Зашла послушать -- что там происходит. И поняла, что могу себя показать. Спела на первом туре. Меня отобрали и вызвали в Москву. Там уже был уровень всесоюзного конкурса. И я прошла, одна из всех конкурсантов. И стала артисткой Большого театра. Мне было 25 лет.

А ограничения, которые необходимы, чтоб сохранить голос? Это все суеверия -- или в этом есть своя правда? Мне Ирина Архипова рассказывала: соленое, перченое, холодное, горячее -- есть нельзя. Даже заниматься любовью накануне спектакля -- преступление… Не перегиб ли, как, по-вашему?

Конечно, должна быть дисциплина. И отказываться нужно от многих вещей. Во имя того, чтобы выйти на сцену и быть в форме. Никогда не опускаться на ступеньку вниз. Все -- правда.

Как считаете, чувство собственного достоинства можно в себе как-то воспитать -- или это исключительно природное качество?

Я родилась в очень простой семье. Папаша мой подбросил меня своей матери, когда мне было шесть недель. И тут же обо мне забыл. Отец… Не хочу о нем говорить.

Так и не простили?

Ну… Горечь осталась. Она не уйдет, наверное, никогда. Даже службу в церкви служили…. Всю жизнь у меня есть этот осадок, хочу избавиться от него. Не получается… Так вот, бабушка моя, Дарья Александровна Иванова, читать не умела, писать не умела. Но вот у нее было чувство собственного достоинства. Она никогда в жизни ни у кого ничего не попросила. Она получала пенсию в 40 рублей. А масло тогда стоило 16 рублей. Я очень хорошо запомнила эти цифры. Никто не помогал. А ей и в голову не приходило -- просить у собственных детей.

Вы сейчас почти каждый день проводите с учениками. А как отдыхаете?

Мне надо посидеть одной, чтобы никто перед глазами не мелькал. Тишина, покой, одиночество. Мой рецепт. А вот Ростропович всегда очень любил общество, быть среди людей. Его это, наоборот, подпитывало.

А счастье для вас -- это?..

Могу сказать. Счастье -- это когда нет несчастья. И принимай это как подарок.

Этот разговор состоялся в 2010 году.

Возможно, многое определяется ее непростым детством?

Да, арфу я тоже заметила, да, звучит божественно))

Новогодний концерт учащихся балетного училища имени Вагановой.
https://www.youtube.com/watch?v=i4-_kjZ8oAg